http://balance-2.storage-4.vkurse2.verumnets.ru/public/63/6349946/e1/1-popup-low.jpg

Интервью Сергея Мавроди, руководителя АО «МММ» – крупнейшей финансовой пирамиды в российской истории. В 1997 году компания была признана банкротом, после чего ее создатель шесть лет скрывался от властей, наконец, был арестован и заключен в СИЗО «Матросская тишина». Ныне возглавляет компанию «МММ-2011».

Я не проиграл, я не захотел выигрывать. Я мог бросить толпы на Кремль и развязать гражданскую войну. Но не стал этого делать, потому что не захотел покупать свободу ценой крови.

На самом деле это эгоизм, как я сейчас понимаю. Я не должен был тогда в угоду собственного комфорта отказываться от этого способа борьбы. Если говорить честно, больше всего в тот момент меня беспокоило, как я буду с этим жить – такой психологический дискомфорт невозможно преодолеть.

Мне легче было пойти в тюрьму, и даже получить пожизненное, пусть меня бы физически устранили, но не переступать через кровь. Это неправильно: если ты берешь на себя ответственность за интересы миллионов, ты должен забыть о собственном душевном комфорте и действовать только в интересах этих людей.

Общечеловеческие качества – порядочность, честность – они отходят на второй план, как ни цинично звучит. Можешь нарушать слово, делать что угодно – пусть тебя считают подлецом, главное, действовать в интересах людей. Если царь, например, дал какое-то слово, а потом выясняется, что оно ведет к гибели страны, он должен отказаться от этого слова, хотя его могут обвинить в бесчестии. Через это нужно уметь переступать.

Я сидел четыре с половиной года. Первый месяц – на «Бутырке», потом три месяца на обычной «Матроске» и четыре года на спецблоке – тюрьма в тюрьме 99/1. Причем первые три года я был уверен, что никогда не выйду. И все были уверены: адвокаты, следователь. 99/1 – это по сути камера смертников, тот факт, что ты туда попал означает, что всё... Там киллеры, убийцы – такая публика.

Запомнилась очень тяжёлая психологическая обстановка, поскольку все разговоры с сокамерниками о том, как с «пыжа» соскочить – избежать пожизненного заключения: получить двадцатку, двадцать пять. Двадцатка – это счастье. Казалось бы, «пыж» – пожизненное – и двадцать пять лет заключения – одно и то же. На самом деле нет – земля и небо.

Человек, если получает двадцать пять, он счастлив до безумия, потому что есть какой-то просвет впереди. А ощущение, что впереди ничего нет – немыслимо психологически тяжело. Обычному человеку не понять.

На спецблоке не держат больше года, потому что у человека срывает крышу. Меня там продержали четыре года, это абсолютный рекорд – пытались сломать. Я пережил около пятнадцати голодовок, из них одна сухая – восемь суток – и бесчисленное число карцеров.

Меня там всё раздражало. Я категорически отказывался соблюдать тюремный режим: держать руки за спиной, отдавать рапорт и т.д. Если с тобой поступают несправедливо – протестуй. Если ты не протестуешь, значит, ты разрешаешь так с тобой поступать.

Там у других не было ни единого случая голодовок. Поэтому для них был шок, когда я в первый же день объявил, что отказываюсь от еды. Меня ночью завезли туда, а на утро я пришёл в комнату для встреч с адвокатом и смотрю, камера висит над дверью. А, вообще-то говоря, в комнате для встреч с адвокатом не должно быть никаких камер – ты же обсуждаешь с ним планы своей защиты. Я вызываю разводящего и спрашиваю:
- Это что, камера?
- Нет - он говорит.
- А что это? – я переспрашиваю.
- Это не камера.
- Всё, хорошо, объявляю бессрочную голодовку.

http://balance-2.storage-1.vkurse2.verumnets.ru/public/63/6349946/e1/3-popup-low.jpg

Потом там запрещено укрываться одеялом, а я лежал и укрывался. Это было на восьмой день голодовки. У меня отобрали одеяло, вроде бы мелочь. Я разделся догола в знак протеста – ну, не догола, до трусов, чтобы уж не позориться – открыл форточку, было очень холодно, лёг на бетонный пол и пролежал так восемь часов.

Спасло меня то, что случайно в этот день была баня. Я подумал, чего тут в грязи умирать, уж помоюсь перед смертью – был уверен, что получу воспаление лёгких и умру. Но пошёл в баню, постоял под горячей водой и даже не простудился. Повезло.
К вопросу о случайностях. Можно ли определить, что ты являешься объектом высших сил? На самом деле можно: когда случайностей становится слишком много, нарушается статистически событийная картина мира. Вот вокруг меня статистически событийная картина мира очень существенно нарушена.

Я действую, как считаю должным, это поведение совершенно искренние. Если ты начинаешь думать о том, что ты делаешь, если начинаются жесты и логические рассуждения – всё, это фальшь.

Когда я первый раз попал в тюрьму, меня поразило следующее: в камере восемь взрослых энергичных мужчин, вот они встают с утра, начинают пить чай, движуха начинается и такое ощущение, что они сейчас куда-то побегут по делам, а они так и остаются здесь, потому что некуда идти. Представьте себе, двадцать четыре часа в сутки ты находишься с людьми в замкнутом помещении. Там тебя видно насквозь.

Если ты начинаешь играть какую-то роль, пытаешься что-то из себя изображать, чтобы добиться уважения, это сразу будет заметно и приведёт к обратному результату. Почему говорят, если человека уважали в тюрьме, то это многое значит? Потому что какой ты есть, чего ты стоишь, так к тебе и относятся там.

Я сидел с пятью ворами в законе – это как бог тюремный, их всего пятьсот человек на всё СНГ – один назвал меня свои другом. А другой – у него тридцать пять лет отсиженных – сказал, Сережа, когда придёшь в любую камеру, сразу же говори, вот знаете такого-то, он просил передать, что всё что произойдёт с Мавроди, любые проблемы ему доставленные, он будет считать своими собственными.

Вот если тебе это сказали, в твою сторону в любой камере будут бояться смотреть. И не сказать ты этого тоже не можешь: в случае ссоры с сокамерником, с ним что-то сделают, а ты виноватым окажешься, что не сказал сразу.

В тюрьме я начал заниматься литературой, стихи писать. Я по ночам работал: сплю два раза в сутки – всю жизнь – по четыре часа, с шести до десяти, утром и вечером. И такой же режим я поддерживал в тюремной камере, хотя это было непросто: ты сидишь с такими серьезными людьми и если ложишься спать в шесть часов вечера, то всем надо потише разговаривать, приглушить телевизор и вообще не вопить. Мне удавалось во всех камерах этого добиться.

В детстве, когда все пишут стихи, я считал, что мне это не дано. В тюрьме, с подачи ховринского маньяка, я начал писать. Знаете эту историю – ховринские маньяки – их двое было, они убивали женщин: один сидел в машине, а второй с битой под плащом шёл ей на встречу, разворачивался и бил сзади по голове. Кто-то выживал, кто-то нет. Я у него спрашивал: зачем? Ладно, я оставил в стороне мораль, но чисто практически – чего там у этой женщины, три рубля, а получите вы «пыжа». Он на вопрос так толком и не ответил.

При всём этом он очень любил свою жену и попросил меня написать какое-нибудь стихотворение для нее. Я написал ему гумилёвское «Озеро Чад», но две строчки забыл и дописал их от себя. Ему эти две строчки больше всего и понравились. Тогда я стал писать стихи.

Ангел

Ветерок прошелестел, ангел светлый прилетел,
За плечом моим стоит и молчит.
Ну, скажи хоть что-нибудь, посоветуй отдохнуть,
Да удачи нагадай, пожелай.
Как устал я, ангел мой, от дороги от Земной,
От трудов и от забот, от невзгод.
Грешен я, а впрочем, что ж ничего уж не вернёшь,
Возвращайся лучше в рай и прощай.
Ветерок прошелестел, ангел тёмный прилетел,
За другим плечом стоит и молчит.